Так, рассуждая, бодро фестивалил домой Петрович. Присмиревший Акафест на его могучем и единственном здоровом плече болтался подобно мешку навоза и по этому поводу решил пораскинуть оставшимися мозгами. Это у него получалось, надо признаться, всегда очень неплохо. От напряжённых размышлений его не смогли отвлечь ни гигантские фосфоресцирующие комары тигрового окраса, ни постоянно падающее на героев едкое гуано пролетающих на север пеликанов. Всякий раз, подолгу выбираясь из вязкой массы, Петрович во все горло орал "Вдоль по Питерской", чтобы распугать подбегающих ужей. Его трогательному фальцету фальшиво, к тому же постоянно путая слова, вторым тенором подпевало эхо… Другими словами, вроде бы ничего не предвещало беды…

Однако, уже дойдя до родной усадьбы, состоявшей из гнилого сарая без крыши, барин почувствовал смутное беспокойство. Что-то было не так. Затравленно озираясь, Петрович ходил по двору и сквозь толстенные линзы очков пристально всматривался в каждый из немногочисленных предметов барского хозяйства. Липкий страх комом подкатил к его горлу. Ни разу не наступив на специально разложенные по двору заботливой рукой Ульяны заостренные грабли, узурпатор вступил в свои хоромы. При входе он не расшиб голову об косяк низкой двери, что случилось с ним впервые за все эти светлые годы. Пройдя в тёмный угол светлицы, Петрович обернулся и похолодел — в центре комнаты, по обыкновению своему, лежала шкурка от банана, невесть с чего выросшего три года назад на диком помидорном дереве. С тех пор тиран рабочего класса каждый вечер принимал из-за неё на грязном полу самые невообразимые позиции, от одного мимолётного взгляда на которые даже самый навороченный хатха-йог мог ощутить пальцами ног свою отвисшую челюсть. Целыми часами оглушенный падением Петрович радостно смотрел на тусклые звёзды и мечтал… Под тяжестью навалившегося ужаса побелевший помещик грузно сел на…