– Анна Семеновна! – позвал Фурманов, вглядываясь в подозрительную темноту кухни. Изнутри раздался звон посуды и сонный голос:

– А! Чего надо? Давайте, Анна Семеновна, поговорим об любви и нежной дружбе, предложил Фурманов.

– Чего?

– Про любовь, говорю, давай потреплемся. Фурманов перешёл на более понятный тон.

– Давай, сказала Анка, появляясь на пороге в запачканном мукой переднике.

– Чего печём? – спросил Фурманов, навостряя нос.

– Пироги… с крапивой…, сказала Анка, вытирая локтем под носом.

– Ну, Анка…, сказал политрук, пытаясь взять её за талию и галантно повалить на скамейку.

К его удивлению, Анна Семеновна мощно швырнула его об угол двери и спросила:

– Чего припёрся? Василий Иваныч велел тебе передать, сказал Фурманов, потирая ушибленное ухо, что пулемёт сегодня надо поставить в канаве с разбитой телегой…

– Ну и чего? – спросила Анка равнодушно.

– Ничего.

– Ну и вали отсюда, повторный бросок отбил Фурманова к середине дорога, откуда он галопом и добежал до штаба.

Остановившись и отдышавшись, он радостно потёр руки. Фурманов не ошибся, когда сказал Анке не про нужную, а про Петькину канаву. Он знал наверняка, кто немецкий шпион, и догадывался, через какое время сведения о поставленном в канаву с разбитой телегой пулемёте достигнут вражеского генерала.

Мимо него проехал Василий Иваныч, с саблей наголо и в бурке, запутавшейся от ветра прямо на голове. Было похоже, что начдив не видит, куда он едет, но об этом Фурманов догадался слишком поздно.