Я не могу бросить портрет, потому что дядя тут же лишит меня содержания, но каждый раз, натыкаясь на пустые глаза этого свиненка, я испытываю нечеловеческие муки. Знаешь, Берти, иногда он посмотрит на меня этак снисходительно, а потом отвернется и срыгнет, будто это я вызываю у него отвращение. В такие моменты меня так и тянет подарить газетам сенсацию — я даже заголовки вижу: "Молодой подающий надежды художник размозжил голову малютке".

Я молча похлопал Коржика по плечу. Глубину моего сочувствия словами было не выразить.

После этого я некоторое время не появлялся в студии, потому что не хотел навязываться приятелю в его горе. Кроме того, меня пугала нянька. Своими глазами-буравчиками она дьявольски напоминала мне тетю Агату.

Но в один прекрасный день Коржик сам позвонил мне.

— Эй, Берти!

— Да?

— Ты чем-нибудь занят?

— Да вроде нет.

— Ты не мог бы забежать ко мне?

— А в чем дело? Что-то случилось?

— Я закончил портрет.

— Молодчина!

— Ну да. — В голосе его прозвучала неуверенность. — Понимаешь, Берти, с этим портретом что-то не так. Через полчаса должен зайти дядя, чтобы осмотреть его, и я почему-то чувствую, что мне понадобится моральная поддержка.

Кажется, я опять влип в какую-то историю. Без помощи Дживса тут не обойтись.

— Ты думаешь, он устроит разнос?

— Похоже на то.

Я припомнил краснолицего субъекта, которого видел в ресторане, и представил, как он осматривает портрет. Уж что-то, а устраивать разносы он наверняка умеет.

— Хорошо, приду, — твердо пообещал я Коржику.

— Здорово!

— Но только при условии, что приведу с собой Дживса.

— А причем тут Дживс? Зачем он нужен? Это он предложил тот идиотский план, из-за которого…