— Послушай, старик, ты ошибаешься, если думаешь, что я собираюсь встретиться с твоим дядей-сумасбродом без подстраховки Дживса. Скорей уж я ступлю в логово диких зверей и сам цапну льва за загривок.

— Ну хорошо, — уступил Коржик, хотя и без особенного энтузиазма.

Я позвал своего камердинера и объяснил ему ситуацию.

— Очень хорошо, сэр, — ответствовал Дживс.

Коржик стоял возле двери, разглядывая картину. Одну руку он поднял в каком-то защитном жесте, словно боялся, что портрет прыгнет и укусит его.

— Стой, где стоишь, Берти, — сказал Коржик, не меняя позы. — А теперь скажи честно: что ты об этом думаешь?

Свет из окна падал прямо на портрет. Я внимательно рассмотрел его, затем подошел немного ближе и взглянул снова. После этого я отступил на то место, где стоял прежде, потому что издалека он казался не таким страшным.

— Ну же? — забеспокоился Коржик.

Я чуть помедлил с ответом.

— Конечно, старина, я видел ребенка всего один раз и то мельком, но ведь он и вправду не красавец, верно?

— Что, на самом деле такой уродец, как на портрете?

Я посмотрел еще раз, и врожденная честность не позволила мне солгать.

— Нет, дружище. Он, может быть, и урод, но не до такой же степени.

В порыве отчаяния Коржик схватился за голову и застонал.

— Ты прав, Берти. Ни черта у меня не получилось. Кажется, я невольно применил тот знаменитый прием, который использовал Сарджент, — отображение внутреннего мира человека на портрете. Я увидел в младенце больше, чем просто внешность, и перенес на полотно его душу.

— Разве может у ребенка нескольких недель от роду быть такая мерзкая душа? Неужели он успел так напакостить? Как по вашему, Дживс?

— Сомневаюсь, сэр.

— У него такая отвратительная ухмылка!

— Ты тоже заметил? — Коржик окончательно сник.

— Да это же явно бросается в глаза.