Лысый посмотрел на часы, затем – через плечо – на Моржова. Остановился, надел очки, повернулся и сказал потерпевшему:

– Отстань от меня, мальчик, я с тобой не знаком. Я вообще тебя в первый раз вижу. Но даже если бы это был действительно я, то ты не смог бы меня отыскать по простой причине. На мне же плащ, заметающий все следы, я купил его за большие деньги в Одессе у одного знакомого контрабандиста, земля ему будет пухом.

– Дяденька, ну отдайте! – стоял на своем Пашка. – Нехорошо обманывать человека.

– Что значит «нехорошо»? А ты поступил хорошо? Три вилки из четырех, которые ты мне дал, были с кривыми зубьями, а на четвертом одного зуба вообще не было.

– Это были Улькины вилки. Она сказала, что если я сегодня эти вилки ей не отдам, она всем расскажет, какой я ворюга, и со мной во дворе никто не будет больше дружить.

– Не знаю я никакой Ульки, – отмахнулся от него лысый.

– Как? – удивился Пашка. – Улька Ляпина, которая супердевочка.

– Супердевочка? – Лысый задумался. – А не та ли это рыжая дылда, которая делает ушами вот так? – Лысый оттянул уши, показывая, как она это делает, отчего они из лимонно-банановых превратились в рябиново-помидорные, затем их со щелчком отпустил.

– Она самая, – подтвердил Пашка.

– Все равно не знаю. – Лысый помотал головой. – И тебя не знаю. И вообще твоя минутка прошла. – Обладатель серьги и лысины повернулся к Пашке спиной.

– Вилки и штопор с брошкой! – Пашка топнул ногой в кроссовке. – Это вы их взяли! Отдавайте, они чужие!

– Кхе-кхе-кхе, – рассмеялся лысый противным кашляющим смешком. Этот смех, как сухая вата, набивался в уши, за шиворот, и уши ёжились будто бы от щекотки, а шея начинала зудеть. – Кхо-кхо-кхо, кха-кха-кха, поищи дурака, кхе-кхе-кхе, кху-кху-кху, повезло дураку! – Он подпрыгнул, перевернулся в воздухе, приземлился и пошагал дальше.