— Эт-то точно!

— Мама, а кто кого из них поборет?!

— Борис Александра?..

— Или наоборот?..

— Наоборот!

— Ну, это еще надо поглядеть!

— И поглядим!

— Чего еще остается!..

— Стоим и глядим!

— А он что?

— Он же Борис… Вот пусть он и борется.

— Но Александр необоримый…

— На каждого необоримого есть свой борец!

— Борец или Борис?

— Борис!

— Борис — борись!

— Борись.

И вдруг:

— Борис!

— Борис! — ее! — ее! — ее!

— Ссс! — сссс! — ссссс! — сссссс! — ссссссс!..

— Тш! — тш! — тшшшшшшшшшшшшшш! — шшшшшш!

И в наступившей тишине раздался цокот копыт, галоп, переходящий в крысиную побежку и снова в галоп.

Голоса и цокот копыт звучали, однако, как-то странно, словно плавали в тумане, отдельно, сами по себе, без существ, производивших эти звуки. Словно бы они просто рождались в тумане и вместе с туманом вплывали в уши и мозг Бориса — лестные слова и угрожающий галоп. Все это, наверно, происходит так оттого, казалось ему, что он не связывает происходящего с собой. Где-то краешком оставшегося незатронутым болезнью разума, он сознавал призрачность окружающего мира, и это сознание придавало происходящему еще больше призрачности. После слов о Борисе-победителе ему захотелось даже посмотреть на себя со стороны — неужели это про него речь? Но ничего не получилось.

Однако цокающий топот послышался уже совсем близко. «Как же это крысы ездят на лошадях?» — невольно подумалось ему, стало страшно, и этот страх показал ему, что все же он принимает, хотя бы отчасти, всю здешнюю ситуацию как взаправдашную, как нормальную, словно это и не он лежал только что на сундуке у бабушки Насти.

— Это не лошади, это такие специально под лошадей дрессированные крысы, — буркнул сзади Саша, угадывая его мысли. — Так что, считай, их вдвое больше, чем четверо. У этих, что вместо лошадей, тоже мечи есть.