Только за ним захлопнулась дверь, Амальфея Никитишна вскочила и побежала следом подслушивать. И все няньки-мамки наперегонки за ней. А Анна Ярославна схватила лоскут пергамена, на котором выводила корявые буквы, захотела его в клочья изорвать. Да пергамен кожаный, не рвётся. Она его на пол кинула и ногами потоптала.
Тут Амальфея Никитишна с няньками-мамками возвратились, и, всплёскивая руками, перебивая друг друга, стали они рассказывать, что им удалось подслушать:
— Ох, ясынька наша, золотая наша жемчужинка, до чего эти печерские монахи зазнались и изнахалились! На самого князя-батюшку осмелился кричать. А кричит, что кто-де своё дитя любит, тот его наказует, а ты-де, румяное наше яблочко, чернобровая наша ласточка, ты-де ленива и невнимательна, на уроках ртом мух ловишь, целый год не научилась своё имя писать. Что не желаешь ты на восковых дощечках писать костяной палочкой, как все прилежные дети делают, а потребовала себе пергамену и чернила и гусиное перо. Да где это видано, чтобы детям пергамен — драгоценный и редкий — в руки давать. Однако ж достал он небольшой лоскут, ножичком выскоблил, что на нём раньше написано было, принёс тебе своё сокровище, а ты на нём кляксу посадила, а из кляксы рожицу нарисовала. Так расстроился монах, чуть не плачет, пристал к князю как банный лист. Князь-батюшка от него руками отмахивается, а монах пуще горланит. Князь грозится: «Выкину тебя из сеней прямо на улицу», а монах не отстаёт. Уж так донял князя, что махнул твой батюшка рукой, обещался наказать тебя, если не выкажешь прилежания к учению.