— Так я и испугалась монаха! — гордо сказала Анна Ярославна. — Если он ещё будет грозиться, я ему на голову чернильницу вместо камилавки опрокину.

Вчерашний-то день Анна Ярославна похорохорилась, а сегодня душа в пятки ушла. Вот идёт монах по двору, а за ним тень, будто тараканище по плитам ползёт. Сверху смотреть, так и хочется ему на макушку плюнуть. Вон уж скрыл в сенях. Сейчас галереей пройдёт, по лестнице поднимется Ой, куда бежать, куда спрятаться?

Анна Ярославна оглянулась. Сидят мамки-няньки рядыш ком на скамье, друг к другу всем туловом качнутся, откачнутся — платья-то на них тугого шёлка, согнуться не дают — ну прямо вырезанные из полена куклы. Судачат, сплетничают, на неё не смотрят. Шмыгнула Анна Ярославна в низкую двер цу, которая вела к спальным покоям, а оттуда ходами и пере ходами, да чёрной лестницей, да вниз, да прямо в сад-огород Там она проскользнула в самый дальний угол и спряталась в малиннике. Слава те господи, никто не видал, а здесь-то её подавно не найдут. Анна Ярославна присела на корточки и принялась ощипывать спелую ягоду с веток. Сперва подряд всё в рот совала, потом стала разборчивей: выбирала покрупней да послаще. Потом вовсе ей малина опротивела.

«Ой, — думает Анна Ярославна, — сколько ж мне тут сидеть? Неужто и ночь ночевать на сырой земле?»

А обратно вернуться ей боязно. Небось там шуму-гаму не оберёшься. Небось хватились её, ищут, во все углы заглянули, все постели переворошили, под столами, под скамьями шарят. А Анна Ярославна небось не горошина, под стол не закатилась, под лавкой не укрылась. А монах-то небось от крика охрип, лает как пёс. Увидит Анну Ярославну, в клочья её изорвёт, нянькам-мамкам уж её не защитить.

И подумаешь, из-за чего вся кутерьма! Что гусиное перо в её руке неплотно держится, чернилами брызжет, по пергамену загогулины выписывает, как пьяный дружинник ногами по узорному полу.