Теперь Женя жила с матерью и бабушкой, у которой что-то сместилось, сдвинулось в голове, когда узнала она о такой нелепой и потому особенно обидной гибели сына. Старуха так вроде бы была ничего… Но, увидев афишу о балете или услышав балетную музыку, она тотчас начинала всхлипывать. Ее сын очень любил балет.

Женя ушла, а мальчишки обступили Юлу. Венька отвернул кран прачечной, смочил свой платок и подал Юле.

— На, приложи… А этому гаду Башне давно пора бы всыпать.

Ребята молчали.

— Всыплешь ему, как же! — вздохнул кто-то. — Он же любого из нас- одной левой…

На дворе быстро темнело. Лампочки еще не зажглись, и весь двор теперь напоминал какую-то таинственную пещеру с темными закоулками, провалами, тупиками и гротами.

Постепенно мальчишки разбрелись по квартирам.

Юла и Венька еще долго сидели на бревнах, привалившись спинами к дощатой стенке сарая. За день стена нагрелась на солнце и до сих пор хранила приятное тепло.

Юла и Венька были похожи, друг на друга. Оба низенькие, щупленькие! Доходяги — называют таких. У обоих ноги — как тросточки. А лопатки торчат такие острые, прямо уколоться можно, если с разбегу наскочишь на них.

Только у Юлы лицо широкое, а у Веньки — маленькое, узкое и глаза тоже маленькие и прячутся под очками глубоко глубоко. А может, у Веньки лицо казалось таким узким, потому что, уши у него какие-то плоские, плотно прижатые, словно приплюснутые к голове.

Юла не спешил домой. Мать… Увидит такой нос, опять крику не оберешься. А Венька не уходил принципиально. Не покидать же друга!

— Эх, быть бы мне Али-Махмуд-Ханом! — сказал Юла.

Венька понятливо хмыкнул.