Оно и понятно, нужно было порой и работников уважить, и магарыч с ними выпить, но чтобы привычка у него такая была - чуть что за рюмку, словно за трубку, хвататься, - этого не скажу. И надо же было случиться несчастью с Фертелем!

Да, да, с Фердинандасом Бурбой. У него не только имя не наше, весь он такой крупный из себя был, чисто немец! Отец его до войны все сокрушался, в кого сынок удался, - ни богу свечка, ни черту кочерга. От земли Фертель отстал, а к городу не пристал... Все среди господ ошивался, манер у них набирался, а время подошло, тут все и увидели: бог-то здесь ни при чем, это уж точно... Что он там за немцами вылизывал, никто толком не знал, но по городу обычно с маузером расхаживал, и овчарка при нем. Одни говорили - начальник он над тем псом, другие - наоборот.

Наезжал он иногда к отцу. Люди ему сало, а он их за это обносками господскими одаривал. Все папиросы пахучие курил, а заговорит - через каждое слово у него "фертик" да "шлюс". Кто его разберет, что эти слова означают, но все верили, что Бурба зря бурчать не станет... Ему ничего не стоило утопить человека или вытащить его, нужно было лишь ублажить Фертеля боровком или колечко обручальное, притом из чистого золота, со дна сундука достать...

Беда пришла тропинкой извилистой, путями окольными, чтобы застигнуть Винцаса врасплох.

Наступил рождественский пост - вечера долгие, а лампу разжечь нечем. Только ведь без свету и работы нету... Жил в соседнем селе у дороги кузнец, по фамилии Жилюс, и была у него изба просторная да лампа карбидная. Открутит, бывало, что-то в лампе, камешков белых, на известку похожих, туда насыплет, водички еще подольет. И давай тогда что-то шипеть да вонять, аж тошно становилось. Зато горела эта шипелка здорово.

Бабы со всей округи, чисто бабочки ночные, на свет Жилюсов слетались: на головах платки, в руках пряжа, на юбках костра, а с языков сплетни вот-вот сорвутся.