— Вот тебе, вот!.. — приговаривал Павлик, свалив его на землю и тыча кулаками в бока. — Будешь драться, да?..

— Пусти-и… — плаксиво тянул Минька, но Павлик требовал точного, прямого ответа:

— Будешь, говори… будешь?

— Не буду, — пискляво отвечал Минька.

Тогда, погрозив поверженному противнику сразу двумя кулаками, Павлик отпустил его. Строго спросил:

— Хочешь мириться?

— Хочу, — поспешно ответил посрамлённый Минька. Освободив руку из кожаной боксёрской перчатки, он размазывал по щекам слёзы.

Павлик оттопырил мизинец на правой руке, как крючком зацепил им палец бывшего противника и стал трясти его руку.

— Мирись, мирись и больше не дерись. — И для подтверждения этого торжественного условия в последний раз спросил: — Не будешь, Минька? Ага?

— Ага, — не поднимая обиженных глаз, произнёс побеждённый. — Только я не Минька, а Алик.

У Павлика расширились глаза.

— Какой Алик?

— Такой… никакой… — ещё больше обидевшись, проговорил мальчишка.

— А почему… почему ты в этих?.. — указал Павлик на боксёрские перчатки.

— «Почему»!.. — передразнил его Алик. — Потому, что мне их Минька дал подержать. Он червей копает. Мы с ним рыбу пойдём ловить.

Павлик не знал, что сказать и что делать. Упавшим голосом спросил:

— Ты Миньке расскажешь?

— А то не расскажу, что ли?! Сейчас и скажу.

И Алик скрылся за углом дома.

С этой минуты Павлик считал себя совсем пропащим. Минька и без того, по словам Вовки, драчун, а тут ещё, конечно, вступится за своего товарища. «Ага, — скажет, — попался, хуторской! Будешь знать, как наших бить!»

Павлик пошёл домой, а там мать мыла пол и зашумела на него:

— Куда лезешь?! Не видишь, — вода. Иди, иди, гуляй! Нечего тут…

И ему опять пришлось пойти на крыльцо. Выбежать бы вон на тот бугор и посмотреть, что сейчас в городе ломают, а нельзя. Вдруг Минька с Аликом налетят — от двоих ни за что не отбиться.