— Ты все расскажешь, мне придется тебя уговаривать, но ты расскажешь все. Инструмент тебе знаком — вы снабжаете такими контрразведку, подручных вашего дружка Очоа.

Человек, сидевший под мощной лампой, кричать уже не мог, его пытали третий день. Допрашивающих он не видел — те сидели в полутьме, у самой стены. Тишину сейчас нарушало лишь хриплое прерывистое дыхание, похоже было, оно в любую минуту может становиться. Один из сидевших у стены подошел к человеку под лампой, пощупал пульс.

— Скоро придет в себя, но допрос продолжать нецелесообразно — он может в любую минуту отдать концы.

— Какая глупость, — с сожалением сказал Мэрчисон, — два дня ваши люди тупо били его; мне же ничего не сообщили, Хорхе.

— Мои подчиненные решили, что арестованный торгует фальшивыми документами, начали требовать отступного, тот согласился, повез их за деньгами и попытался сбежать. Если бы мой помощник не зашел случайно к ним в подвал, мы бы вряд ли узнали про Роберто Дельгадо, одного из руководителей Фронта. Но, по-моему, ваши научные методы форсированного допроса тоже не дают результата.

— Дадут… или он сойдет с ума. Разные люди попадаются, Хорхе. Кое-кто предпочитает сойти с ума, у кого-то сердце не выдерживает. Правда, у наших методов есть серьезный недостаток: часто наговаривают на себя, на кого угодно, лишь бы только их оставили в покое. — Мэрчисон обернулся в темноту: — Мистер Кинзи, обследуйте пациента.

Из темноты вышел невысокий молодой человек. Его звали Маркус Кинзи, он с отличием закончил медицинский факультет Йельского университета, считался гением, ему прочили огромное будущее, предлагали выгодные места, его приглашали работать самые видные психиатры Америки, а он удивил всех — пошел работать в малоизвестную фирму, занимающуюся научно-исследовательской деятельностью: природа боли, способность человека выдержать боль, препараты, «расширяющие сознание», подавляющие волю, вызывающие нестерпимые боли.