О, да Толстая Селина здесь! — радостно воскликнул Филипп, когда они приблизились к зданию Государственного банка, недалеко от улицы Канала. — Она стоит опять за своей стойкой.

— Да, она здесь! — воскликнула и Деа, бросившись бежать к толстой, улыбавшейся во весь рот мулатке в большом белом переднике, стоявшей у стойки под навесом здания.

— Ах, золотая моя, — забормотала та, заключая девочку в объятия. — Милые мои! Как я рада видеть вас! И мистер Филипп здесь! Как вы выросли за то время, пока меня не было!

— А вы-то похудели, Селина, — заметил Филипп, и искорки смеха засверкали в его голубых глазах. — Вы спустили-таки жир в деревне на свадьбе вашей сестрицы!

— Нет, вы только послушайте этого мальчишку! Неужто я исхудала, мадемуазель Деа? — И Селина самодовольно посмотрела на свои пышные бока, разглаживая накрахмаленный передник. — Что же вы поделывали, детки, без меня? А как поживает твой бедный папа́, барышня?

— Ему очень плохо, Селина, — у него совсем пропал сон! — ответила со вздохом Деа.

— Ах, золото мое, как мне тяжко слышать такие грустные вести, — соболезновала Селина. — Продала ли ты хоть что-нибудь из твоих штучек за то время, что я ездила на свадьбу?

— Нет, Селина, ни одной! Бедный папа́ сделал уже и «Квазимодо». Я принесла его нынче; хочу продать за пять долларов.

— Продадим, продадим, золотко! Но если хочешь торговать, то надо поставить «Квазимодо» на видное место, чтобы прохожие видели его: нельзя же держать фигурку в корзине под бумагой. Я отведу тебе место на моей стойке. — Толстая Селина стала отодвигать вазы с фруктами и пирожными, и ласковая улыбка не сходила с ее лица.