— А чьи это портреты на стенах?

— О! — торжественно подняла указательный палец Антонина Петровна, — это портреты всех директоров интерната. Вот — сам Вершицкий. Он несколько лет руководил кадетским корпусом. После революции корпус превратили в интернат для беспризорников.

Стася замерла перед изображением князя, покрытым от времени сеточкой мелких трещинок. На нее смотрел пожилой, усталый человек в военной форме. Серый мундир, седые, аккуратно причесанные волосы, болезненный цвет лица, на левой щеке тонкий шрам. Бесконечная тоска во взгляде. «Глаза, припорошенные пеплом», — вспомнились Стасе слова из какой-то очень грустной книги.

Дальше шли портреты самых разных людей. Антошка останавливалась у каждого из них. Один директор интерната возродил яблоневый сад вокруг здания, другой пристроил бассейн, третий сколотил из ребят театральную труппу, которая гастролировала по всей стране, четвертый оборудовал лучший в городе спортивный зал. Стася поднималась по лестнице, вглядываясь в лица, строго смотревшие на нее с картин. Некоторые были написаны просто мастерски — люди казались на них почти живыми. Другие больше напоминали грубую мазню. Да и рамы были очень разные: широкие, узорные и совсем простые, на скорую руку покрытые лаком.

— А этого человека я прекрасно знала, — сказала Антонина Петровна, не дойдя до конца лестницы несколько ступеней, — Сергей Николаевич Загубский, царства ему небесного. Умер полгода назад. А какой человек был! Тридцать лет руководил нашим интернатом. Я ведь в пединститут из-за него пошла. Он тогда в школе у нас работал учителем астрономии. Как же он умел рассказывать! О черных дырах, о звездах-карликах… — Антонина Петровна смахнула набежавшую слезу. — Покинул нас Сергей Николаевич. От инфаркта умер…

— А кто после него стал директором?