Антонина Ивановна ненавидела накрахмаленные, вышитые дорожки, которыми теперь полна её комната, некогда бывшая спальней. Она не могла без боли смотреть на свою кровать красного дерева, которая, как ей казалось, выглядела смешной и жалкой, закрытая жёлтым пикейным одеялом и украшенная громадной, пышно взбитой подушкой. Её раздражало и то, что Ольгу тянуло к соседям. Ольга и не скрывала этого. Ей надоела теснота и захламленность своих комнат. В чистой опрятности жильцов было всё так просто и здорово, что порой Ольге казалось, будто вот эта маленькая близорукая женщина похожа на её отца.

Ольга даже завидовала им. Двое. Мать и сын. Отец погиб на фронте. А жизнь у них совсем иная…

Когда Ольга размышляла об этом вслух, бабушка старалась уйти, а мать, раздражённая, набрасывалась на дочь:

— Где ты видишь, что они счастливы? Где, я тебя спрашиваю? У неё вон, кроме учёной степени да двух зубных щёток, ничего нет. Счастливы! И мать недоверчиво косилась на Ольгу. Или Ольга не понимает, или же нарочно хочет ей досадить.

Ольга собралась уходить…

— Иди, иди… Мне надоели твои трагедии. Хоть на завод, хоть на все четыре стороны… Антонина Ивановна посмотрела на упрямо сдвинутые брови дочери и, спохватившись, замолчала.

Ольга неторопливо достала документы, взяла немного денег, оделась и ушла.

Совсем взрослая. У меня в восемнадцать лет всё было как-то иначе.

Антонина Ивановна покачала головой. Действительно, когда ей было восемнадцать, дома говорили:

— Да ведь она совсем ребёнок! Что вы, что вы!

И после двадцати лет все, глядя на неё, умилялись её угловатости, горячо утверждали: