- Миленький мой, ты ни в чем не виноват, не терзай себя. Когда ты мучишься, мне тебя так жалко, что жить невмоготу, и я понимаю, что все лучшее в жизни- это ты. Как мне дальше жить - не знаю, - говорила она, и Петр проснулся, еще чувствуя тепло ее рук.

Он встал и напился холодной воды из-под крана, морщась от ее жесткого химического привкуса. возвращаясь в комнату, споткнулся о груду приготовленных на выброс бумаг и наугад поднял с пола несколько пожелтевших машинописных листов.

"Пока тебя помнят изгибы моих локтей, пока ты еще на моих руках и губах, ты будешь со мной, - читал он истертые строчки. - Я выплачу слезу о тебе в нежном и печальном изображении, я положу твои черты на бумагу, как после страшной бури, взрывающей море до основания, ложатся на песок следы сильнейшей волны и оставляют бесконечный след самого высокого прибоя. Так прибило тебя ветром жизни ко мне, моя гордость, мое счастье! И такой я изображу тебя, если хватит сил..."

"Кто мог так написать? Откуда это?" - Петр принялся искать начало и конец, но нашел только старую картонную папку, где когда-то давно хранил самиздат. Там и сейчас были старые выпуски "Хроники текущих событий" и бюллетени Хельсинкской группы правозащитников. Он вспомнил, какой страх испытывал, когда возил эти документы из Москвы, и как по ночам перепечатывал их на старенькой пишущей машинке, таясь от Кати.

Он вошел в комнату, которая когда-то была спальней. Теперь здесь все говорило о запустении, всюду в беспорядке валялись вещи, которые он еще не успел упаковать.

Петр лег на голый и пыльный кроватный матрац и горько, по-детски заплакал. Потом встал и, на ходу вытирая остатки слез, побрел на кухню. Достав из трясущегося холодильника бутылку, он налил целый стакан и стал пить маленькими глотками, болезненно ожидая, когда подействует.