Штурман, пытаясь унять усиливающуюся боль в ногах, мысленно моделировал их взлёт. Строго говоря, во многом виноват он, поздно заметивший снижение высоты… Хотя нет, заметил он вовремя и сразу доложил.

С другой стороны…

Штурман готов был поклясться, что прибор зафиксировал снижение незначительное, не грозившее опасностью.

Потом стрелка высоты как бы замерла метрах на восьмидесяти. И он крикнул: «Командир, высота! Высота!», уже увидев огни на земле… То есть в момент, когда высота была меньше семидесяти и самолёт оказался ниже кромки облаков.

Пилоты мгновенно взяли на себя штурвалы — Штурман это почувствовал сразу. Однако тяжёлая машина продолжала ещё несколько мгновений терять высоту, как бы притягиваясь к земле, — по инерции. И вот результат…

Он помнил, как с треском что-то ударило слева в нос самолёта, где находится его рабочее место, и… больше ничего.

Затем он очнулся на полу пилотской кабины. Над ним хлопотал Бортрадист, самый молодой член экипажа. Почему-то всхлипывая, он беспрестанно повторял: «Ну скажи же что-нибудь… Хоть выругайся… Ну скажи что-нибудь!..» А когда штурман застонал и произнёс: «Ноги…», Бортрадист поцеловал его прямо в губы и стал укрывать ковром с металлического пола пилотской кабины.

И сюда, в передний отсек, его тоже перетащил Бортрадист. Сейчас Штурман представил себе, как Бортрадист вытаскивал его из разрушенного носа самолёта. Хорошо, что их обоих не высосало воздухом наружу…

Думалось об этом без страха. Просто ни у кого не хватило времени испугаться по-настоящему. Как в бою. В какой-то момент все они разом очутились в новых, сложных условиях. Стали осматриваться, соображать, а это уже родственно привыканию.

5

Павел наблюдал за обстановкой, не переставая держать в поле зрения передний самолёт. Пока всё шло благополучно. Плохо только, что его управление разрушено — он невольно остался без дела. Худшего в этих условиях не придумать!