Пела княжна ужасно – Мура поняла это сразу, дрожащий подбородок сестры подтвердил ее мнение. Брунгильде было обидно слышать столь непрофессиональное пение и весьма посредственную игру на рояле. Но сама Мура радовалась – на таком фоне Брунгильда затмит всех.

Перетерпев Шуберта, Мура вежливо похлопала и улыбнулась, увидев, что на сцену взбежал, прихрамывая, невзрачный человечек с худым бледно-серым лицом и рыжевато-красными кудрями торчком – он вручил певице роскошные азалии, поцеловал ей руку и встал в сторонку, аплодируя и ожидая, когда та закончит раскланиваться.

Затем, шагнув на середину сцены, без всякого объявления, вытянув шею и энергично мотая красной бородкой, закричал высоким голоском:

Будем как солнце! Забудем о том,

Кто нас ведет по пути золотому,

Будем лишь помнить, что вечно к иному —

К новому, к сильному, к доброму, к злому, —

Ярко стремимся мы в сне золотом.

Будем молиться всегда неземному

В нашем хотенье земном!

Пораженные барышни Муромцевы переглянулись… Смешной человечек продолжал читать стихи без остановки, нараспев. В разных концах зала послышались восторженные всхлипывания, изредка сдержанные смешки. Наконец госпожа Малаховская уловила краткую паузу и, сложив ладони для аплодисментов, неожиданно громко возвестила:

– Константин Бальмонт! Солнце нашей поэзии!

Поэт смутился, вмиг как-то жалко съежился, дернулся щуплым тельцем несколько раз – надо полагать, кланялся, и под аплодисменты исчез.

– А теперь я прошу на сцену нашу талантливую пианистку Брунгильду Муромцеву!

Встреченная рукоплесканиями, Брунгильда взошла на сцену. Она, подобно царице, стояла на авансцене, пережидая гром аплодисментов… Будто заскучав от изъявления восторгов, подошла к инструменту и присела на табурет. Опустив руки на клавиши, дождалась абсолютной тишины – и только тогда раздались первые аккорды фортепьянной сонаты fis-moll, порывистые и драматичные.