Запрягает Узнялис коня. Подводит его к телеге, совсем как жених невесту, и всю дорогу потихоньку уговаривает, что работа предстоит нетрудная - только картошку перевезти да на мельницу заглянуть... Или, наоборот, виновато предупреждает, что бедняге придется хорошенько попотеть на пашне. Затягивает сбрую или надевает хомут, а сам все вздыхает - уж больно они неудобны да тяжелы. И как бы в оправдание Казимерелис вычешет репья из гривы и хвоста, а кнут, ясное дело, подальше засунет, чтобы лошадь его и в глаза не видела.

Люди не раз подтрунивали над ним, говоря, что Узнис крестьянскую работу превращает чуть ли не в богослужение и что от него проку как от козла молока.

Мне нравилось наблюдать, как Казимерелис ест, пьет или курит. Трудно было оторвать взгляд от его длинного мундштука, зажигалки, табакерки. Все эти изящные штучки отличались от тех, что мне доводилось видеть. И самокрутка у него получалась аккуратная, а когда Казимерелис курил, казалось, что он поет красивую песню.

В те военные и послевоенные годы у него уже не было такого выходного наряда, как на фотографии, но и латаная-перелатаная его одежда в моих глазах выглядела ничуть не хуже прежней, она странным образом шла ему. Словно догадываясь об этом, Казимерелис никогда не смущался и не переживал, как он одет. А сделанные из веток бузины застежки-палочки с выжженными в них дырочками не раз вызывали у меня неподдельную зависть не только потому, что они не мои, но и оттого, что никто мне не позволит носить такие.

Взявшись за работу, для себя или для чужого, Казимерелис делал ее долго, кропотливо. Люди порой недовольно хмурились, хотя прекрасно знали, что "возится" Узнялис, отрабатывая ночлег, харчи и прибавку, которую хозяйка положит ему на дорожку: кусочек мяса, буханку хлеба, сыру или несколько яичек.