— Иди сюда, здесь есть места, — поманил Левку Коля к одному из деревьев и, подняв голову, крикнул: — Эй, братва, потеснись немножко! Нам ведь тоже послушать охота!

— Ты лезь, а буржуй пусть и не суется: так дам, что век будет помнить,

— донесся сверху простуженный мальчишеский голос.

— Да это свой. Что, не узнал?

— Свой?

— Да это Левка с Голубинки!

— Остряков?

— А кто же!

— Тогда пусть лезет, места хватит.

На дереве оказались мальчишки с Семеновской улицы. Они дружили с ребятами Голубиной пади, были их верными союзниками во всех походах и в битвах со скаутами.

Левка с Колей взобрались на толстый сук. Отсюда им открылась вся площадь, словно вымощенная кепками, бескозырками, солдатскими шапками. Трибуна, затянутая красным кумачом, поднималась возле самого вокзала.

На трибуне стояли люди, и кто-то из них говорил. Но обрывки горячих слов едва долетали до края площади. Зато совсем рядом была другая трибуна: груда желтых ящиков. На ней стоял матрос в распахнутом бушлате, он рубил воздух рукой с зажатой в ней бескозыркой и кричал:

— Да здравствует советская власть! Да здравствует товарищ Ленин! Ура, братва!

«Ура» подхватили так «дружно, что стая голубей над площадью круто взмыла в небо.

Затем выступал седой инженер, за ним высокий грузчик. После каждого выступления многоголосое «ура» снова прокатывалось над площадью.

Но вот, поблескивая очками, на ящики взобрался маленький человек в сером пальто и котелке.

Коля Дернул Левку за рукав:

— Это тот самый, с бородкой, что буржуев защищал.

— Долой меньшевиков! Долой предателей рабочего класса! — закричали возле ограды.

— До-ло-ой! — надрывались на деревьях мальчишки. Но человек с бородкой не уходил. Он продолжал что-то кричать, хотя его слабый голос заглушали крики и свист.

Около дальней трибуны вспыхнули на солнце медные трубы оркестра, и над площадью полились торжественные звуки «Интернационала». Словно по команде, все обнажили головы.