Ребята молча постояли возле гранитной глыбы, потом перешли к памятнику Павлику Морозову, который возвышается в центре парка. Они всегда, когда бывали в парке, подходили к этому памятнику. Павлик с гордо поднятой головой стоял на круглом постаменте. В одной руке он держал кепку, а другой рукой сжимал древко знамени.

Владик потрогал постамент. Камень был холодный, но жарко горели на нём золотые буквы:

— Да… — протянул Петя, глядя на бронзового Павлика, который смотрел куда-то вдаль, в сторону Москвы-реки. — А как ты думаешь, Владька, вот герои — они из обыкновенных людей получаются… вот вроде нас с тобою… или они с самого начала особенные?

Владик задумался. Потом он оглянулся на гранитную глыбу памятника Пятому году. Он смутно понимал, что оба эти памятника не случайно стоят рядом. Он, пожалуй, не смог бы объяснить словами, но он чувствовал, что и пресненские революционеры и уральский пионер Павлик Морозов боролись и погибли ради одного — ради счастья своего народа.

— Не знаю, Петя… — сказал Владик, поглаживая шероховатый камень. — Всё-таки герои — это, наверное, особенные какие-нибудь, не такие, как мы…

Он пошёл по аллее. Петя зашагал за ним. Друзья подошли наконец к своим деревцам.

Липки и топольки вытянулись вдоль аллеи, точно пионеры на линейке. Они попрежнему держались за колья, словно боялись их отпустить. За лето сосновые колья и тесёмки потемнели, чернильный карандаш размыло дождями, но фамилии ещё можно было разобрать.

Деревца выросли мало. Пожалуй, Владик с Петей выросли больше за лето, особенно Владик, который тянулся вверх не по дням, а по часам.

Петя пригнулся к своему топольку и покачал его. Два жёлтых листочка на тонком стволе так и затрепетали.

— Ишь ты, — улыбнулся Петя, — как настоящие!

Вдруг откуда-то раздался грозный окрик:

— Зачем трогаете! Кто позволил?