— Свистать всех наверх! — раздался зычный голос из маленькой палатки профессора. Овечкин называл это: «Подъём с прочисткой горла».

Ванчик даже вздрогнул. Лось тоже вздрогнул, вздёрнул голову ещё выше, метнулся в сторону и побежал, легко неся длинное горбатое бурое тело. Через две секунды он исчез в затуманенной чаще леса.

Овечкин, выслушав Ванчика, хмыкнул.

— Поди, приснилось, — небрежно сказал он. Потом посопел трубкой и, пробормотав: — Н-да-с. Жалко, — пошёл умываться.

И Ванчик понял, что профессор только притворился, будто не поверил рассказу о лосе, а на самом деле жалеет, что спугнул его, а ещё больше — что не посмотрел сам…

В первый день пробились на семь километров. Оставалось ещё десять.

— Чепуха! — Слава лихо взмахнул перевязанной рукой и подмигнул Ванчику.

Тот шутки не принял и, морща нос, отчего веснушки сбежались почти в одно рыжее пятно, очень серьёзно ответил:

— Конечно, не чепуха. Но ничего, одолеем. Верно, Пётр Николаевич?

Тот посмотрел на него насмешливо:

— Ты думаешь?

— А что! Факт.

…Милая, тысячу раз воспетая поэтами, тайга! Провалилась бы ты в тартарары, что ли? Нельзя же так мешать людям делать нужное дело. Ну, хоть немного посторонись, чуточку…

Нет, не хочет сторониться непоклонная, гордая властительница!

Отгородившись кронами от солнца, в душной пряной полутьме вырастают, падают, гниют и вновь тянутся к солнцу — поколение за поколением — упрямые сыновья и дочери тайги. Чащоба… бурелом… Сосна, береза, ель, пихта, осина, липа — всё перемешалось, переплелось. Это — южно-уральская тайга. Она повеселее мрачного хвойного северного урмана. Но ведь машине не весёлость нужна. Ей нужна дорога.

Дороги нет.