- Это песок за стеной, - объяснил отец.

Первым, что поразило Женьку, когда он выбежал на улицу, было море. Не мощью своей, не беспредельностью - Женька видел моря Балтийское, Черное и Каспийское - это море ушло! Оно сверкало вдали все сужающейся полосой. Женьке показалось, что оно навсегда покидает деревню, сплывая за горизонт в глубокую впадину. Пирс, к которому они причалили ночью, шел посуху, похожий на пустую, высохшую многоножку. Потом ошалелый Женькин взгляд зацепился за что-то совсем несуразное, то были якоря. Именно - якоря. Одни лежали, другие стояли на песке торчком. От якорей змеились цепи к завалившимся набок судам. И железные белые катера с красными днищами, и деревянные "доры" лежали на песке. Смоленые карбасы, задрав носы, толпились возле высоких свай, украшенных сверху донизу водорослями и зеленой слизью.

Женька побежал к морю мимо облупленных днищ, задранных палуб и накрененных мачт, мимо этого странного шторма в безветрии. Поскользнулся в луже на чем-то живом и трепещущем - маленькая, с ладонь, белобрюхая камбала взбурлила воду и прикрыла себя песком. Женька замедлил шаги. В лужах изгибались красно-желтые звезды, в ямах у свай колыхались медузы, прозрачные пузыри с пунцовой начинкой. Женька понял - отлив.

Он и завтракал с этим чудом в глазах.

Деревня - серебристые избы, крытые тесом, - поднималась вверх по песчаному белому берегу. На крутизне стояли сосны, как бы пораженные молнией. Удар - они скрючились, да так и остались, не вырастая.

В деревне было так чисто, что вопреки разуму начинало казаться, будто люди покинули этот берег, захватив с собой все до последней завалящей соломинки.

И тишина, как бы музейная, несовместная с жизнью.