Впереди легкой походкой шагал Трувер. В мистериях и мираклях он всегда изображал Добрых Королей, Епископов, Святых Мучеников или Ангелов с бряцающей арфой в руках.

Второй — Жонглер искусно, как никто, играл на любой флейте, дудочке, сопелке, свирели, а в мираклях представлял Волшебников, Эфиопов и языческих Великанов.

Третий — маленький карлик — Ртутти отлично дубасил в барабан, пилил смычком по виоле и умел пронзительно хохотать на разные голоса (так что всем казалось, будто хохочет не он, а тот кто стоит с ним рядом) и так правдоподобно изображал мерзких чертенят, что восхищенные зрители каждый раз после представления порывались его благочестиво побить каменьями.

Бедняга Ртутти, у которого ножки были коротенькие, плелся все время позади своих длинноногих спутников, не переставая все время скулил и хныкал.

— Собачья жизнишка!.. Пылища, жарища! Мухи меня закусали!.. Я весь пересох! Хочу в прохладу! Лежать в тени и чтоб меня обмахивали веточкой с душистыми листиками и поили кисленьким…

Хотя карлик семенил изо всех сил, стараясь не отставать от своих товарищей, ему то и дело приходилось догонять их бегом, точно мальчишке, увязавшемуся на прогулку за взрослыми.

— Эй, господин Трувер!.. Эй!.. Не можете вы, что ли, шагать потише! — с плаксивой злобой кричал карлик, в сотый раз пускаясь рысцой и изо всех сил стараясь наступить спутнику на пятку. — У меня вот-вот последние мои портчонки лопнут по швам! Не могу я шагать с вами в ногу! Слыхал?

— Ты будешь вознагражден за все лишения… — рассеянно ответил Трувер. — Я прикажу выдать тебе новую прекрасную одежду!

Карлик всплеснул руками и изобразил один за другим два разных хохота: угрюмый ворон на верхушке придорожной ели вздрогнул и перевернулся на ветке — ему показалось, что он сам расхохотался хриплым, кашляющим смехом, и тут же лягушка с перепугу подскочила и шмякнулась в лужу, чтоб утопить тоненькое хихиканье, которое послышалось ей где-то у себя внутри!