Картина в большей степени привычная, чем необычная, к тому же он был не один. За столом сидели еще четверо. Впрочем, слово «сидели» не вполне соответствовало ситуации. Гости или хозяева, он этого не знал, спали, уткнувшись носами в салатники. Двое мужчин и две женщины. Полный мужчина, сидевший справа, спиной к окну, откинулся на стул, и его голова запрокинулась. Рот у спавшего оставался открытым. По другую сторону стола, уткнувшись лицом в тарелку и раскидав длинные волосы по залитой вином скатерти, лежала женщина. Все, что можно было различить, это тонкие бретельки вечернего платья и загорелые плечики. Сидевший рядом с ней мужчина, очевидно, из солидарности, успокоился в той же позе. Журавлеву стало жаль его бежевого дорогого костюма, который не подлежал восстановлению. Слева, свалившись со стула, на дощатом полу дремала еще одна красотка. Ее платье задралось до трусиков и оголило шикарные, шоколадные от загара ножки. Лица он также увидеть не смог из-за небрежно брошенной на глаза руки, словно ей мешал свет. Вряд ли такое тело успело привыкнуть к спартанскому образу жизни и холодные половые доски с успехом заменяли ей кровать.

Обведя взглядом комнату, проснувшийся гуляка понял, что никогда здесь не был. Одно утешало – ему повезло больше остальных, так как ночь он провел на мягком диване с плюшевым подлокотником, не давшим ему свалиться на пол. Зевнув, Журавлев потянулся, приподнялся, налил себе в фужер шампанского и громко произнес:

– Потехе время, похмелью час! Ура, господа!

Он залпом выпил выдохнувшееся шампанское и, поставив бокал на стол, замер.

Что-то тут было не так. Июльское солнце ломилось в окно, повествуя еще об одном потрясающем дне на южном побережье Крыма. Тишину нарушал какой-то псих, уродуя молоток о гвозди, а нервы щекотал сладковатый, приторный запах. Сознание к Журавлеву возвращалось слишком медленно. Хмель улетучился из головы, когда он еще раз осмотрелся вокруг и увидел то, чего не заметил при первом беглом осмотре.