— Много, — сказал полковник. — Нужны двое…

Этих двух Кубанов отобрал сам: солдата Ивана Птаху и санинструктора Елену Крылову.

Птаху на командном пункте называли «Эгеж», Это было его любимое словечко, что означало: да, конечно, хорошо. Что бы ни происходило вокруг, Птаха всегда был спокоен и всегда занимался каким-нибудь делом. В свободные минуты, даже в часы самых сильных обстрелов он пришивал пуговицы, чистил одежду или сапоги так, будто собирался в гости. Был он человеком тихим, незаметным. И в разведке тоже оставался незамеченным. «Птаха, ты был там?» — спрашивали его товарищи, подразумевая трудный ночной поиск. «Эгеж», — отвечал Птаха, штопая маленькие дырочки на плащ-палатке. «Осколки?» — показывали друзья Птахи на дырочки. «Эгеж, зацепили». — «А фашиста видел?» — «Эгеж». — «Близко?» — «Та я его привёл. Допрашуют».

Ходила в разведку и Елена Крылова. Внешне она была чуть хмурая — лицо в глубоких морщинах, как в складках. Волосы коротко подстрижены — их и не видно под шапкой-ушанкой. Волосы наполовину седые, как у пожилой женщины. Но глаза молодые, ясные, светлые. И была-то Елена не старой — только года за два до войны окончила школу, замуж вышла, а уже вдова, и ребёнок у неё погиб. И как назвать её теперь? Муж погиб — вдова, родители погибли — сирота. Ребёнок у матери погиб — и слова такого нет, чтобы это выразить. В полку знали о судьбе Елены, только никогда Крылову о её семье не спрашивали. Сама Елена была не из разговорчивых. Она предпочитала слушать других не потому, что была угрюмой, — просто она считала, что ничего особенного в жизни не сделала и нечего навязывать себя и свои мысли другим людям. Смелости Елены Крыловой мог позавидовать любой мужчина. Пулям она не кланялась. А если кого-нибудь зацепит пулей или осколком, Елена подползёт и быстро, аккуратно, не поднимая головы, не обнаруживая себя, перевяжет, забинтует, да ещё научит, как дальше вести себя, чтобы не потерять много крови, сохранить силы, добраться к своим.