— У тебя золотые ручки. И всё-таки я тебе никогда не прощу, что ты забросила музыку.

— А я не забросила, Неонила Николаевна.

— Знаю, слыхала, — вздохнула старушка. — Бренчание под гитару: «Арлекино, Арлекино…» — это же самообман!

Таня опустила голову.

— Помнишь, как вы во Дворце пионеров называли свою старую учительницу пения?

— Неистовой Неонилой, — не поднимая головы, ответила Таня.

— Я такой же и осталась. Какой у вас был дуэт с Серёжей Лавровым! Истинно божественное сладкоголосие, как говорили в старину. Но он хотя бы успешно закончил что-то там научное, бог ему судья. А ты? С твоей одухотворённостью…

— Неонила Николаевна, — робко сказала Таня, — я музыку пытаюсь сама сочинять.

— Сочинять? — изумилась бывшая учительница пения.

Сначала её глаза были полны недоверия, а потом постепенно в них вспыхнула радостная надежда.

— А что? Это может внезапно, как молния, озарить душу. И в глубокой провинции вдруг засверкает самородок! Покажи, сейчас же покажи мне что-нибудь!

Сухонькая, с красными пятнами на щеках, Неонила Николаевна всегда была порывистой и чересчур суматошной. Годы не принесли ей успокоения.

— Я боюсь, — призналась Таня.

— Меня? Да я же всё пойму! — горячилась Неонила Николаевна, волоча Таню к пианино, которое всю тёплую пору стояло на застеклённой террасе. Почти насильно она усадила девушку на круглую вращающуюся скамейку, а сама устроилась в качалке возле стола, покрытого потёртой клеёнкой.

— Это песни, — сказала Таня.

Неонила Николаевна кивнула.

— Даже не знаю, какую сыграть… — всё ещё трусила Таня. Вытащив из сумки потрёпанную нотную тетрадку, она поставила её на пюпитр и начала перелистывать страницы.

— Какую сама считаешь лучшей. Песни — это хорошо. Их писали Шуман, Шуберт и даже Бетховен. Давай, давай, не стесняйся.

— Боюсь, — опять сказала Таня, перебирая клавиши.