Скрывшись за лесом шкафов, он вынырнул оттуда, сияя радостью. На вытянутых руках он нес деревянную раму складной кровати, сколоченную из четырех ветхих брусьев, да так непрочно, что этот прямоугольник при малейшем прикосновении вытягивался в ромб. К одному его краю был прибит обойными гвоздиками обтрепанный кусок мешковины, который реял в воздухе, как знамя нищеты.

- По правде сказать, - заметил он, - здесь не хватает двух пар ножек. Достаньте четыре бруска, и вы получите полное удовольствие: ваш мальчик будет почивать на этом ложе, как турецкий паша!

И старик изобразил турецкого пашу: сложил крестом руки на груди, томно склонил голову набок и закрыл глаза с блаженной улыбкой.

Мы рассыпались в благодарностях; его, по-видимому, это растрогало, и, подняв правую руку так, что мы увидели грязноватую ладонь, он воскликнул:

- Погодите! Есть еще один сюрприз для вас! И старьевщик снова кинулся к себе в лавку. Однако отец уже надел лямки и впрягся в тележку; он рванул вперед и резвым аллюром пустился с горки, вниз по бульвару Мадлен. А щедрый старец, выскочив из лавки, стоял на краю тротуара, развернув во всю ширь огромный флаг Красного Креста. Но мы подумали, что возвращаться не стоит.

Когда мать, поджидавшая нас у окна, завидела прибывающий груз, она тотчас исчезла и через минуту оказалась на пороге.

- Жозеф, - сказала она, как это было заведено, - неужели ты внесешь эту пакость в дом?

- Эта пакость, - отвечал отец, - послужит материалом для дачной мебели, от которой ты потом глаз не отведешь. Дай только срок, мы ее приведем в порядок! У меня все идет по плану, я знаю, чего хочу.

Мать покачала головой и вздохнула, а Поль прибежал помогать нам выгружать вещи. Мы отнесли наше новое имущество в погреб, где отец решил устроить мастерскую.

Труды наши начались с кражи: мне поручено было выкрасть из ящика кухонного стола железный уполовник.

Мать долго его искала и много раз находила, но никогда не узнавала, потому что мы расплющили уполовник молотком, превратив его в лопатку штукатура.