Мы обошли поселок стороной, чтобы милые родственники нас не - поймали и не заставили что-нибудь делать. В лесу стало прохладнее. Петька философствовал на ходу:

- Как здорово было бы жить на свете, если бы можно было делать все что хочешь.

- Луну с неба достать? - спросил я.

- Зачем луну? Мне надо делать все что угодно в границах человеческой возможности. Например, чтобы можно было пойти куда хочешь, не спрашивая разрешения. В лес, в кино, а хочешь - в неведомое царство. И чтобы можно было делать все что угодно: хочешь - пляши или заведи себе лошадь и пои ее чаем, а хочешь - выйди на середину улицы, сядь и играй на гагаре.

- Этого никогда не будет, - осадила его Лидка. - Взрослые не допустят. Жизнь состоит из одних запрещений: того нельзя, этого не позволено, третье неприлично. Надевать чего хочешь не велят. Читать чего хочешь не позволяют. Картины запрещают смотреть. Нос, говорят, не дорос. Интересно, когда же он у меня дорастет до нужного размера? Я так устала... Мальчики, хватит идти. Давайте здесь костер разведем.

Мне уже надоело топать, но я сказал, чтобы последнее слово осталось за мной:

- Еще немножко пошагаем. Здесь лес редковат.

Петька выпятил тощую грудь и произнес:

- Лидочка, хочешь, я тебя понесу, как рыцарь?

Он, конечно, думал, что Лидка застесняется, но она не из таких. Лидка даже обрадовалась:

- Еще бы! Понеси, Петенька!

Поднял он Лидку, два шага шагнул - дальше не может. Шатается и дышит как паровоз. Я увидел, что если Петька ее сейчас же не бросит, то свалится. Так и вышло. Петька шагнул, глаза его вылупились, и он рухнул.

- Рыцарь липовый! - убийственно сказала Лидка.

Дальше не пошли. Набрали сучьев, составили их домиком и подожгли. Мы с Лидкой легли в мох, а Петьку, как опозорившегося, заставили сучья таскать. Я люблю костры, люблю смотреть прямо в пламя. И кажется мне тогда, что так и я сам: трещишь, рвешься в высоту и вдруг шлепаешься об дорогу, и в небо уходит, как говорят, один лишь сизый дым мечтаний.