Сергей Арнольдович покачал головой: Соня, эта неряха, эта… – нужно еще потрудиться, чтобы отыскать подходящее слово – который день не листала календарь. То есть, совсем не дотрагивалась! Сегодня двадцать какое? Вот именно… А на календаре двадцать первое. Семь лишних листиков. Да, в офисе порядка не будет! Тем более – немецкого, образцового. «Я ее научу», – пообещал Берггольц, пожевал мундштук, перебросил за другую щеку и густо, от души, выдохнул.

Старорежимное пальто с каракулевым воротником, каракулевая же шапка в стиле ЦК, трость… Таков Сергей Арнольдович. Сороковник разменял: молод, а стар уже. Но бодр – внутри стар. И от несовершенства мира страдает. И от собственного несовершенства тоже. Правда, миру оно не заметно, потому что микроскопическое, невесомое – Сергей Арнольдович хромает. Во всем же остальном, полагал Сергей Арнольдович, он недосягаем для любого рода критиков и критикесс. А уж им, как известно, нет ничего святого, они и до того парня доберутся… ну, что изобрел колесико для мышки. То есть до того, кто изобрел тетрис. Или… Короче, до любого ангела, – чего уж говорить о нем?

Сергей Арнольдович повертелся в кресле. Нет, не мизантроп, он, не мизантроп. Это все злые языки. А людей он любит. Дисциплинированных и решительных любит. Что ж, прочие пусть подтягиваются. Нет, не он образец, вы превратно трактуете, образец – это Кант… Сергей Арнольдович задумался: кто еще? Ну, Ницше, Юнг… Кто просыпается в четыре, когда темно еще, и ложится в час, когда темно уже. Сергей Арнольдович оперся на трость, задергался к окну. Вон они! Никуда не спешат, не торопятся… Полыхала неоном вывеска «Блинная» – в утренних сумерках три молодых человека ждали открытия. «Только глаза продрали и сразу кушать!» Он погрыз мундштук. Не с этого нужно начинать, не с этого. А, пропади оно все пропадом!