Мальчишка был такой толстый, каких на Гусиновке сроду не видывали, чистенький, розовый, а загорел у него только маленький носишко, который облез до красного.

Вместо бровей у него были две белые полоски, один тонкий вихор на затылке нахально торчал вверх, как перо у дикаря. Желтые большие веснушки покрывали не только лицо, но даже плечи и руки.

Вдобавок на нем были надеты очки!

А очков на Гусиновке никто не носил, за исключением одного аспиранта-квартиранта, невесть зачем поселившегося на Гусиновке, где его все презирали за очки, за то, что он большую часть дня спал, не мог толково объяснить, из чего делается дуст, и что за картинка виднеется на луне, снизу хорошенько не разглядеть…

Мальчишка спокойно глядел на Мишаню и улыбался во весь свой широкий, как у лягушки, рот.

Опомнившись от удивления, Мишаня заорал, чтоб этого мальчишку сразу же запугать:

— Ты чего заглядываешь?

— Ты сам заглядываешь, — не пугаясь, ответил мальчишка.

— Я имею право! Я тут живу!

— И я тут живу, вон в том зелененьком домике… — показал мальчишка.

— Врешь! Там никто не живет! Там одна теть Нюша живет!..

— А я ее племянник только сейчас приехал… из тайги! Я — Глеб.

И верно: теть Нюша все хвалилась, что у нее есть замечательный племянник в городе Свердловске, и вот, оказывается, этот самый племянник уже заявился из своего Свердловска на Гусиновку да еще заглядывает через чужие калитки. А по закону любой чужак, даже и не такой чудной, должен вести себя скромно, к старым жителям относиться с робостью, почтением и смирно дожидаться, что они решат с ним сделать…

— Как-как? — с насмешкой переспросил Мишаня. — Хле-еб?.. То-то ты такой и…

Но тут Мишаню осенила одна мысль.

С несуразным мальчишкой он решил расправиться немного погодя, а сейчас сказал добреньким голосом: