Принцесса (ах, как мне она нравится, мама!) первая пожелала узнать, как меня зовут и сколько мне лет от роду. Две сестрички спрашивали меня в один голос: кто мой папа и есть ли у меня мама? Черноглазый Живчик, перекинувшись через стол, осведомлялась о названии того города, откуда я приехала. Тихая Слепуша хотела узнать, представлялась ли я начальнице гимназии и интерната или еще не успела. И наконец флегматичная и спокойная желтоволосая Ярви просюсюкала что-то неопределенное в форме вопроса о том, в какой класс я намерена поступить и буду ли держать экзамены или переведена к ним сюда прямо из какого-нибудь другого учебного заведения, имеющегося в России.

Так как Принцесса понравилась мне больше всех, то я и предпочла обратиться к ней первой. Глядя ей прямо в ее глубокие красивые серые глаза, чуть-чуть печальные и застенчивые, я ей поведала о том, что меня зовут Ириной Камской, что мне пятнадцать лет и семь месяцев, что я поступаю в шестой класс, для чего и буду экзаменоваться. Что отца у меня нет, так как он умер. Но что вполне умершим его считать во всяком случае нельзя, так как он был далеко не простым смертным… Он художник, картинами которого так много восхищались и восхищаются и по эту пору. Не знаю, хорошо ли я говорила, Золотая, но думаю, что молчать об этом я не могла. Пусть они знают, все эти чужие девочки, что мой папа был далеко не простой папа и что имя его никогда не умрет. Должно быть, это было гордо и красиво, то, что я говорила, потому что Слепуша всплеснула своими детски-маленькими ручками (ах эти ручки, если б ты только видела их, мама! Малютки-ручки, беспомощные, как у дитяти, а ведь ей 17 лет!), у Ирмы Ярви рот раскрылся до ушей — огромный и красный, как огненная пропасть, а Живчик так заблестела глазами, точно восторгалась заодно со мною произведениями моего отца. Принцесса же положила свою длинную узкую руку на мою (у всех принцесс обязательно должны быть такие руки) и сказала с очаровательной улыбкой: