Может быть, Золотая мысленно меня поцелует за это. Слушай, мамочка, слушай! Огонек твой приехал в Петербург поздно вечером, когда платформа вокзала была залита электрическим светом. Было также почти светло, как у нас в театре. Суетились люди, бегали носильщики, и с растерянно взволнованными лицами топтались встречающие. Не успела я из окна купе разглядеть хорошенько всю эту интересную картину, как в вагон вошел кондуктор и очень громко, предполагая, вероятно, что здесь сидели глухие, прокричал:

— От гимназии Рамовой есть встречающие. Барышня Ирина Камская здесь?

Представь, мамуля, твой Огонек совершенно позабыла в ту минуту, что она не Огонек, а барышня Ирина Камская, и смотрела на кондуктора такими глупыми глазами, точно хотела сказать: "Здесь нет никакой Ирины Камской здесь только Ольга Денисовна и Огонек!" Но, к счастью, моя спутница оказалась находчивее меня. Она ласково сказала мне:

— Вот видите, Ирочка, вас выехали встретить! Это очень любезно со стороны заведующей гимназическим интернатом.

И прибавила на прощанье:

— Желаю вам полного успеха, моя деточка! Знаю — нелегко вам будет привыкать к новой жизни, в разлуке с матерью, на первых порах, но что делать! Ведь это временно… Два года пролетят, как сон, и вы снова соединитесь навсегда с мамашей.

Мы расстались. Какая она славная! Похожа на нашу старушку-бабушку Лу-лу… только чуть помоложе. Да, кстати, поцелуй от меня Лу-лу, Золотая, и дядю Витю, и Кнутика, и Милочку… Анатолию Дмитриевичу и Заза передай привет! Мне стыдно, что в первом письме с моими слезами я упустила из вида сделать это. Скажи им, что Огонек любит их всех и просит горячо ее друзей поберечь ее дорогую мамулю. Скажешь, мамочка, да? Ну а теперь я продолжаю.

Едва только твоя глупая дочка успела выпрыгнуть из вагона, как чуть не сбила с ног стройную высокую особу в синем платье с ослепительно-белыми манжетами и воротничком. Уверяю тебя, мамочка, они были белы, как сметана, и еще более выделяли своей белизной смуглое лицо их хозяйки.