— За что? — спросил Глебка, заволновавшись.

— А скучно. — Костя снял шапку, вздохнул и нарочно почесал голову: — Ну, скучно.

— Верно. Потренируйся, — сказала Катя. — Повоспитывай.

Костя сразу перестал чесать голову.

— Снег с крыши надо сбрасывать. Цупик вон идет. — И Костя, чтобы совсем покончить с разговором о воспитании, деловито надел шапку.

По двору шел Толя Цупиков, нес мотки веревок и лопаты.

— Возьмите меня на крышу, — немедленно попросил Глебка.

— Мечтаю, как и воспитывать. Подежуришь внизу? — спросил Костя Катю.

— Сейчас оденусь.

Катя и Глебка снова вышли во двор, оба уже одетые. Их внимательно оглядели старухи. У Музы кастрюльные крышки забрали, и она просто стояла у прачечной. Костя и Толя Цупиков ушли в подъезд, чтобы подняться на крышу. Во дворе появилась техник-смотритель Фокасьева. Размахивая папиросой, сказала Глебке:

— Тетка звонила — интересуется, как живешь.

Посетителей к Соне Петровне не пускали. В институте питания был объявлен карантин, потому что в городе эпидемия гриппа.

— Лучше всех живу, — ответил Глебка Фокасьевой.

— Я его истязаю, — сказала Катя.

— Неправда! — возмутился Глебка.

— Ты сам только что бегал по двору и кричал.

С крыши закричал Толя:

— Вы там готовы? Можно начинать?

— Начинайте! — распорядилась Фокасьева.

— Ай, ду-ду! — закричал Глебка. Он уже обо всем забыл.

Полетели первые пласты тяжелого снега, расшиблись об асфальт. Гулко толкнулось по двору эхо и улетело обратно на крышу. Старухи разошлись: они не выносят шума.

— Вы мне окно в подъезде не разбейте! — крикнула Фокасьева прокуренным голосом. Она держала ладонь над головой, между пальцами — папироса, на кончике которой шевелились под ветром искры, и смотрела наверх, на крышу руководящим взглядом.