Костя помог Кате снять пальто, зацепил его за большой крюк, заменявший вешалку, и пальто повисло беспомощно, будто на подъемном кране.

— Когда крупные зодчие создавали интерьеры дворцов, они проектировали и мебель. — Костя зацепил теперь за крюк и свою куртку. — Да ты садись.

Катя кивнула, присела на стул. Куда же она попала? Что это?

В дворницкой было сочетание мебели, собранной по дворам и кое-как подремонтированной, и мебели, созданной буйной фантазией из обрезков труб, штакетника. К стенам прибито несколько держалок для флагов, в которые вставлены сухие цветы и раскрашенные прутики. Висели как живописные полотна дорожные знаки — обгон воспрещен, тупик, ведутся ремонтные работы, стоянка разрешена, стоянка запрещена.

Ну, а самое удивительное — часть комнаты занимал уличный фонарь. Во всей этой своеобразной неорганизованности и неожиданности была своя особая привлекательность.

— Ты сидишь на резном стуле с обивкой из натурального штофа. Стул создан по рисунку Кимерона. Штоф ткали лионские мастера по моему эскизу.

Катя оторвала взгляд от уличного фонаря и теперь взглянула на стул, на котором сидела. Он был на двух ножках настоящих и на двух, сделанных из ящичных планок. Прикрыт махровым полотенцем, прикрепленным канцелярскими кнопками. Катя шевельнулась, стул издал угрожающее поскрипывание.

— Я знаю Бирона, — сказала Катя, стараясь больше не шевелиться.

— Кимерон — типичное не то. Кимерон — придворный архитектор.

— Извини, я темно-серая в архитектуре…

— Ничего, — разрешил Костя. — Объясню. В моем интерьере стоит софа с росписью, бронзой и накладной вышивкой. Обеденный стол на двенадцать персон, за которым я имею счастье принимать тебя. — Костя опустился в кресло и тут же у кресла отвалился подлокотник. Костя поймал его и вернул на место. — Дальше… Что там дальше? Элегантная ширма, и на ней парча с букетами и золотыми пчелами. Но так ли? (Ширма была затянута кумачевыми полотнищами со следами плакатных букв.)