Катя кивнула — так. Она сама умела забавлять и умела забавляться. Но уличный фонарь!..

— А в конце девятнадцатого века и в начале двадцатого характерно параллельное развитие — ты следишь за моей мыслью? — парадных форм мебели и мебели интимной для жилых комнат. Ты спросишь, почему? Да потому, что уют начал высоко цениться.

— Ты работал в музее?

— В детстве рисовал красками. — Костя показал на скамейку на кухне. — Оттоманка. Сохранен натуральный цвет тополя. Не припомню, на каком из аукционов мною куплена… Пышный был аукцион.

— В Греции, — сказала Катя.

— Точно. Я плыл из варягов в греки. Простите, вы какое благородное заведение закончили?

— Простите, не начинала.

— Провалилась?

— Если я провалюсь, то сейчас — Стул под Катей покосился. Катя отвела назад плечи, чтобы максимально выпрямиться.

Костя поднялся с места и пошел на кухню.

В кухне была двухконфорочная плита, небольшая мойка и совсем небольшой холодильник «Морозко». На нем совершенно натурально сидела божья коровка — очевидно, раскрашенный кусочек магнита.

Вскоре на стол были поданы консервированная фасоль, подогретая прямо в банке, нарезанная свежая булка и на блюдце развернутая пачка масла.

— Вилки бы еще, — сказала Катя, — хотя я и живу в глубине России.

— Очень даже любопытно.

Костя принес вилки и вновь расположился напротив в кресле. Катя зачерпнула фасоли, отломила кусочек булки. Костя тоже зачерпнул из банки.

— Откуда ты пришла? Из какого такого Пешехонья?

— У меня в сумке термобигуди. Верно?

— И что из этого?

— Где-то я должна была быть красивой?

— Где же?

— На свадьбе у подруги.

— Угу. А солнечные очки?

— Подруга живет в том крае, где солнца восход.