Да и не в том суть, что поздно, а — не по нему это. Он наперед знал, что ничего такого ловкого, хитромудрого не предпримет. Не в его натуре. И допустит еще не один промах, а потом спохватится и отметит. Как регистратор чужих уловок, чьих-то хитростей и обманов. Совершенно для него бесполезных. Неусвояемых. Все равно, что поролон жевать.

Но никто у него не отнимет права не кривить душой. Даже под пулей.

Выехали на асфальт.

— Ну что, Жареный? — спросила она с надеждой.

— Порядок! — воскликнул тот. — Полный порядок, Татка! Весь казан и кило рыжиков!

— А что каин? — Голос ее звучал глухо и с беспокойством.

— Успокоил каина. Браслет надел.,

— Я же тебя просила! — воскликнула она.

— Пришлось, Татка! — И Жареный запел сильным и совсем не сиплым, густым голосом, водка прочистила ему глотку. —«Не жалею, не зову, не плачу-у, все пройдет, как с белых яблонь ды-ым».

Хорошо запел, сволочь, звучно и верно, Демина охватило, опутало ощущение странной лихости, острая легкая радость безоглядной жизни. Машина мчалась с гудом и гулом, Жареный пел, и Демин чувствовал: вот-вот сорвется, и запоет, и заликует сам — «все пройдет...», будто третий в шайке.

— Перестань, Жареный, перестань, — с беспокойством попросила она. — Слышишь, перестань! — В голосе ее звучала тревога.

А тот пел не слыша, и Демин давил на газ, не глядя на спидометр, а ветер скорости свистел и подвывал в стеклах. «Схожу с ума, чокаюсь! Хорошо, пусть».

— Надо поговорить, Жареный, слышишь! — закричала она, уже не пряча отчаяния. — С нами гад едет, гад, слышишь!

Жареный прервал песню. И Демин убрал газ и вздохнул с облегчением. «Наваждение, чертовщина, мистика...»