— Уберите его, уберите... — в изнеможении попросила она. — Хоть куда. В багажник.

— Пожалуй, идея, — согласился Демин. — Поднимайтесь, Долгополов.

Демин взял наган, вышел, огляделся. Машин на дороге не было. Открыл багажник, открыл дверцу, вытащил Жареного. Тот сделал шаг, припадая на ногу, и прислонился к машине.

— Ты мне колено разбил, сука, рукоприкладство, наши законы гуманные.

— А я с тобой по вашим законам. Давай-давай, быстро!

«Жестче, Демин, жестче! — приказал он себе, — И понаглее!».

Жареный прошкандылял к багажнику.

— Что я тебе, сука, меч-кладенец, как я тут помещусь? — Говорил он без прежней ненависти, без тени отчаяния, так, ворчал слегка. — Слушай, отпусти душу на покаяние, ты же не мусор. Ну, забери чемодан, там четыре косых и золото. Ну, шевельни мозгой.

— Заберу, — пообещал Демин.

— Высади ее и ехай своей дорогой. Слушай, ну ты же человек, — Жареный приложил связанные руки к груди, принял позу великомученика. — Я завязать хотел, клянусь, казну забрал, значит — все, урки меня пришьют, жениться хотел, честь по чести, слушай, отпусти.

— Не могу!

— Вижу, падла, она тебе самому нужна!

— Давай-давай, лезь! — Демин подтолкнул Жареного, тот перевалился боком через край багажника, Демин перекинул его ноги — большой, однако, багажник у «Волги» — и захлопнул крышку.

Все-таки удивительно — Жареный ничем не выказал своего отчаяния, не сопротивлялся, будто его каждый день связывали по рукам, грузили в багажник, везли куда следует. Как будто он признавал не только свою правоту — грабить, но и правоту тех, кто этому противостоит. Ну не получилось, дескать, и не надо, я и не очень того хотел, как-нибудь в другой раз, на досуге. Он просчитался, думая, что Демин как сидел, так и будет сидеть сиротой казанской. И от просчета своего сразу сник. Дубина и есть. Не гнется — ломается.