Одним словом, просить у нее поддержки было бессмысленно, она человек факта, как и Шупта.

А Шупта говорил Демину после его докладов: «Ты бы в другую семью сходил. Там, где трое детей без матери».

Демин горячился: «Но я же не оправдываю виновных. А Маркс что говорил? Государство даже в нарушителе закона должно видеть человека, свою живую частицу, в которой бьется кровь его сердца». Шупта в ответ усмехался: «С отличием, говоришь, закончил? Ну-ну». И смотрел на Демина косо, разглядывал его по частям.

Лапина наконец задержали в Саратове, у родственников, и этапировали сюда. Он показал, что передал портфель Тане Бойко, просил отнести к себе домой и ждать звонка. Он отрицал сговор, она ничего не знала, не такой он позорник, чтобы раскрывать бабе дело, она либо разболтает, либо переполошится прежде времени, и дело лопнет. Демин ему верил, и Шупта склонен был верить, однако Таня стояла на своем — нашла! Никто ей не передавал. Так она и заявила на очной ставке с Лапиным. И Лапин тут же переиграл, примитивно, глупо: «Я не ей передал, другой чувихе, фамилию забыл». Лишь бы отказаться, соблюсти традицию. Отказ — как высшая цель сама по себе. А что из этого выйдет — барабир, наплевать ему.

Впрочем, как и ей тоже. Она солгала в первый день, и теперь самолюбие не позволяло идти на попятную. Лгала упрямо, твердила одно и то же, но подозрение во лжи ее оскорбляло до глубины души. Может быть, потому, что. постепенно стал забываться тот факт, что портфель она все-таки принесла сама. «Я нашла, я сдала вам деньги, огромную сумму, а все остальное меня не касается».

Если бы она любила кого-нибудь, то не связалась бы с Лапиным. Но пока она любила только себя и никому не позволяла к себе прикасаться. Когда Лапин в первый же вечер попытался ее обнять в темном подъезде, она его так отбрила, что он растерялся, послушно отстранился и не стал грубить. Уже хотя бы поэтому она могла принять его за нормального человека.