Я хорошо слышал, как у Индры Гошека тикают в парте часы. Кругом скрипели перья, каждый что-то писал. Только я сидел над чистой страницей и как дурак слушал Руду. Было уже двадцать минут десятого. И тогда мне тоже все стало ясно. Ясно, что ученик шестого класса Антонин Гоудек – это и есть я – получит за последнее сочинение в году двойку. Под двойкой, конечно, распишется сам Генерал.

– Оставь меня в покое хоть на минутку! – взмолился я.

Но Руда только рукой махнул, повернулся к задним партам и тихо спросил Индру Гошека:

– Время?

– Девять часов двадцать две минуты тридцать одна секунда, – заводным голосом, как Центральная часовая станция, отозвался Индра. У него были самые точные часы во всем классе, и он страшно важничал.

– Времени полным-полно! До конца урока можно всю тетрадь исписать! – фыркнул Руда. Он провёл пером по ногтю, чтобы на кончике пера выступили чернила, но писать так и не начал. – Как думаешь, был Генерал на войне?

– С чего ты взял?

– Да он заправский снайпер.

Я прямо вспотел, даже ручка стала от моих пальцев какой-то скользкой, а Руда все не отставал:

– Так был или нет?

– Был. Служил в артиллеристах! – огрызнулся я, совсем измученный.

Руда сердито посмотрел на меня:

– Ври больше! Ты только что это придумал! До двенадцати ноль-ноль я с тобой не разговариваю!

Он отодвинулся от меня и как начал строчить! Он писал и писал, а я только смотрел на возникающие строчки и завидовал.

Настроение у меня было прескверное. Ох, и зол же я был. И на Руду и на весь мир. До конца урока оставалось семнадцать минут, а в моей тетради по-прежнему чернело одно лишь заглавие.

Беда никогда не приходит одна, про это я знал ещё с тех пор, как мы проходили пословицы. И вот действительно: послышался скрип паркета, потом слегка запахло табаком, и на нашу парту упала знакомая тень.

– Генерал! – шепнул Руда и стал выводить ещё усерднее.