Тут вдруг подал голос завуч Илларион Аристархович. Старый педагог — еще в гимназии лет пятнадцать преподавал словесность!— произнес задумчиво, поправляя чеховское пенсне на горбатом носу:
— А пожалуй, Геночка прав. Первое место. Кубок! И думается еще, что придавать этому ужасному случаю значение непедагогично. Договоримся так: мы, педагоги, ничего не знаем и ничего не видели. Мы же находились в учительской. Просто после уроков Егор Иванович, если, разумеется, он сочтет это нужным, пригласит к себе Новичков, побеседует. А заодно осторожненько так, без нажима, объяснит, что новички должны показать пример дисциплины.
Это была прекрасная мысль. Егор Иванович одобрительно закивал головой, отчего его бородка как бы ожила, зашевелилась. Геночка бросился обнимать завуча, затем подлетел к заведующему, тоже обнял. Он бы и поцеловал его, да только Егор Иванович вежливо отстранился.
— Ладно, ладно, Геночка, без телячьих нежностей.
Учителя лруг друга величали по имени и отчеству. Это и понятно. А вот физкультурника звали Геночкой. Ибо был он очень молод, за двадцать ему еще не перевалило, был шустр, энергичен, по-мальчишечьи резв. Окончил он физкультурный техникум. Ученики, правда, обращались к нему по всем правилам: «Геннадий Федорович», но заглазно тоже звали Геночкой, и это стало его прозвищем — милым и симпатичным. Учителя втайне завидовали юному Иголкину, ибо у всех у них тоже были прозвища, но не такие симпатичные. Даже канаевское «Пардон» таило в себе чуточку иронии. А были и прозвища не очень приятные, и даже, прямо скажем, обидные. Например, «Вздыхайло» — так нарекли ученики учителя истории за то, что он имел привычку тяжко вздыхать, прежде чем вымолвит какую-либо дату...