— Осторожно! — вскричал вдруг отец Родульф и, схватив сэра Эгберта за рукав, с силой отбросил его в сторону и сам отскочил проворно: громадный цепной медведь выкатился из конуры у стен замка и молча кинулся на горбуна. Кривые когти его ударили по воздуху так близко, что, не успев схватить Локслея, зацепили и разорвали в клочья рукав сутаны монаха. Теперь медведь сидел у входа в конуру, трепал и грыз вырванный клок материи, глухо рыча и встряхивая головой. Глаза его были красны от злобы. Зверь был когда-то кроток по натуре, но, видать, шутки молодого барона довели его до бешенства — теперь он кидался на всякого, кто к нему приближался.

— Браун бегает быстро, а умеет ли он прыгать? — сказал, рассматривая его, монах. Голос Родульфа звучал спокойно, словно не было ни разорванного рукава, ни глубокой царапины от плеча до локтя.

— Сейчас узнаем, — поспешно вскричал горбун. Ещё бледный от испуга, он пытался подражать своему храброму родственнику. — Эй, — добавил, обращаясь к слугам, — спустить из окна кусок мяса. Живо!

Но медведь равнодушно отвернулся от качавшейся над его головой ноги дикой козы — он был сыт.

— Если бы было что-нибудь живое — поддразнить его, — как бы про себя заметил отец Родульф.

— Можно, — блеснув глазами, согласился Эгберт и оглядел группу слуг, ждавших распоряжений. — Спустить из окна… спустить из окна… монашка! Эй, Улл, — продолжал он, обращаясь к проходившему мимо Ульриху, — подразни-ка кинжалом Брауна, пусть попрыгает. Но в лапы не давайся, а то… не успеем и посмеяться, — договорил горбун самым простодушным тоном и снова оглянулся на слуг, незаметно присматриваясь к выражению их лиц. Но все глаза были опущены в землю.

Монашком звали Ульриха за кротость и умение читать и писать. Не было для него большего удовольствия, как чтение старинных книг с капелланом замка, которому он помогал и при богослужении.