– Принеси мне покушать чего-нибудь. Я очень кушать хочу.

Тяпкин пожал плечами и возразил сердито:

– Чего же ты дома не ел?

– Я дома не был. Я здесь спал. – Лёша показал растопыренной ладонью на остатки леса внизу участка. – Я домой никогда не пойду. Я с ними поругался.

– А кто у тебя дома? Только этот дед Хи-хи?

– Нет, ещё есть. – Лёша посчитал про себя. – Семь.

– Семь людей! – Тяпкин ахнул. – Тебе хорошо, можно всё время разговаривать с каким-нибудь человеком. Они работают?

– Да нет. Чего им работать, старые… Они меня выращивают.

– Ты их не любишь?

– Одного люблю.

– Он кто?

– Дедушка мой. Старичок совсем.

– У меня тоже есть дедушка.

– С бородой?

– Нет, он такой… Лысый. В очках Хороший.

– Зачем в очках?

– Видеть лучше хочет.

Лёша оглянулся вокруг, вздохнул и погладил себя ладошками по круглому твердому животу.

– Я тебе блин сейчас принесу, – сказал Тяпкин. – Мы с мамой любим блины. А ты?

– Я всё люблю. – Лёша улыбнулся. – А сахару принесешь?

– Ладно. Если мать даст.

Затем Тяпкин пошел на кухню, долго там шебуршился, стараясь не грохать и не привлекать моего внимания, взял блин, горсть сахарного песку и зачерпнул кружкой молока из кастрюли. Всё это он принес Лёше и разложил на ступеньке.

Лёша взял сахарный песок на ладошку и втянул губами, как молоко, но закашлялся так, что у него слезы выступили на глазах.

– Не в то горло попало, – сочувственно сказал Тяпкин. – Не торопись, наешься.

Он лил ему понемножку молоко из кружки, и Лёша, вытянув трубочкой свои толстые губы, втягивал молоко в себя. После каждой порции Лёша откидывался назад и довольно улыбался. Потом он съел блин и лег на ступеньке, раскинув ноги и закрыв глаза.

– Ты помер, что ли? – спросил обеспокоенно через некоторое время Тяпкин: уж очень долго Лёша молчал и ни о чем не разговаривал.