Моя шишка стала почти совсем плоская, но зато из синяка превратилась в лиловое пятно с зеленоватыми и желтыми разводами; очень некрасиво. Ваня говорит, что у меня вид пьяницы, и он однажды видел, как городовой одного такого в участок тащил, что у него было как раз такое же украшение на лбу. Папочка меня утешает, говорит, что синяк станет совсем желтый, a потом будет все светлеть и совсем пройдет. Поскорей бы, уж времени так мало осталось! Я очень беспокоюсь.

Добрый Митя, кажется, еще больше меня огорчен моим разбитым лбом. Чтобы меня хоть немного утешить, вот уж несколько дней, как он мне все шоколад-миньон носит; не знаю, право, где он его раздобывает, но ежедневно две, a то и три плиточки в серебряной бумаге приносит, но только потихоньку, чтобы Ваня не видел, да и вообще все Коршуновы, a то сейчас дразнить начнут.

Когда мы придумывали живые картины, Митя с Ваней и с Олей чуть не подрались из-за «Ангела»: и мне хотелось быть ангелом, и Оле; Митя, конечно, взял мою сторону, a Ваня тянул за сестру и сказал, что я гораздо больше подошла бы для чертенка, что и рогов приделывать не пришлось бы, потому что у меня вихры от природы торчат вокруг лба. Я-то совсем не обиделась; право, это даже очень интересно было бы одеться чертенком, и весело, но Митя страшно разозлился: назвал его дураком и сказал, что ангелы и брюнеты бывают, a что волосы вьются, так это очень красиво, ничему не мешает, и ангел из меня выйдет хороший, потому что лицо у меня доброе и веселое, a Оля с её злющей физиономией вышла бы настоящим рыжим чертом. Женя и Сережа едва-едва их успокоили; a «Ангелом» порешили все-таки быть мне. И вдруг у ангела рог вырос! Немудрено, что мы с Митей огорчены.

Последний раз репетиция наша вышла очень хорошая: чужих слов никто не говорил, только генерал (Ваня) один раз вместо моей матери (Оли) что-то залопотал, но сейчас же поправился. Роли хорошо знают и так скоро-скоро говорят; публике не скучно будет, не будем долго тянуть, — раз, два — и готово!