— А где, собственно, ты собираешься засыпаться?

— В медицинском.

Мама вдруг отвернулась. И ясно было, что она плачет. Виктор понимал почему, хотя он, честно говоря, когда выбирал, не думал об отце. А теперь вдруг подумал и словно увидел его глазами матери — элегантного, сдержанного. У отца была особая улыбка, которая иногда вдруг появлялась как бы поверх серьезного и даже грустного лица — улыбка человека, умеющего, именно умеющего быть внимательным, ласковым, веселым. Выходя из своего кабинета — то есть из-за стола, отгороженного шкафом (у них тогда еще была одна комната в общей квартире), отец иногда точно сбрасывал путы своих каких-то мыслей и вдруг с этой самой улыбкой нагибался к маме, обнимал ее за плечи:

— Ну что, полетаем немного? — И это сразу отделяло их от мира, делало юными заговорщиками.

— Давай! — сразу расцветала она. — В гости? В театр? Куда скажешь. Твоя воля!

Мать убегала в ванную комнату переодеваться и выходила сияющая. Виктору казалось, что она едва сдерживается, чтобы не запрыгать, не завизжать от радости.

И он чувствовал себя глубоко одиноким.

Как-то отец привез Виктору из заграничной командировки отличные, очень модные по тем временам туфли. Отдал, смущаясь. Эти туфли были движением сердца — он никогда и ничего, кроме книг, не привозил. Даже маме. И тогда Виктор впервые подумал, что отец, может быть, любит его.

— Виктор! — окликнула мама (он даже вздрогнул). — Там телефон звонит. Ты что, не слышишь?

Виктор побежал в кухню.

— Але!

— А что, мамы дома нет? — спросил чей-то удивительно знакомый, но забытый мужской голос.

— Мама дома есть, — в тон отчеканил Виктор. Ему не понравилось, что его обошли приветствием.