Да и, кроме того, стрельба развернулась в полную силу. Вообще бежать-то каково под пулями! Боязно…
— Дяденька, — как можно жалобнее захныкал Митя, — я, дяденька, лучше здесь останусь…
Тяжёлые снаряды, пролетая над их головами, рвались далеко позади. Начала отвечать батарея противника.
— Свалился тут на мою голову — теперь отвечай… Как убьют, что тогда?
Но Митя уже знал, что сосед его никуда не погонит. По голосу Митя понимал, что может остаться здесь, в этом окопчике, на самом переднем крае чапаевских войск. Сразу, осмелев, он бойко тряхнул головой и по-хозяйски стал располагаться, прежде всего вытащив где-то добытую щербатую обломанную шашку.
— Ничего, дяденька, цел буду. Не убьют! — сказал! Митя и, подмигнув бородатому, даже засмеялся.
В цепи
Снаряды рвались над Орловкой, освещая то одну, то другую часть села.
Митя видел, как в нескольких местах занялся пожар. Горели сараи, овины. Ярко, как огромные смоляные факелы, выбрасывая к небу огненные языки, полыхали скирды сухой соломы. И на фоне яркого зарева метались тёмные фигурки неприятельских солдат.
Вдруг Митя увидел Чапаева. Близко, совсем рядом. Он медленно шёл позади цепей, разговаривая с командиром полка. Чуть поодаль ординарцы вели их коней.
Митюшка забыл обо всём. И про снаряды, которые, свистя, проносились над головой. И про холодный ветер. И про дождь, который снова стал хлестать в лицо колючими ледяными каплями. Он повернулся лицом к Чапаю и не спускал с него глаз, ловя каждое его движение. Да не только он — все бойцы смотрели на любимого командира.
Лицо у Чапаева было сосредоточенное и немного хмурое. Брови сурово сдвинуты. Он задавал командиру полка быстрые и короткие вопросы.
— Фланг? — донеслось к Митюшке.
— Обеспечен согласно диспозиции! — тоже коротко ответил комполка.