Стоит у ворот детина. Громадного роста. В солдатских галифе. Семечки плюет. Петька к нему:

- Дяденька, а дяденька!

- Чего? - говорит детина.

- Не знаете, дяденька, где тут чайная "Милан"?

- Нет, - говорит детина. - Не знаю. Какой "Милан"?

- Да такой. С вывеской.

- С вывеской? А! Ну, тогда знаю.

- Где?

- А тебе зачем?

- Да надо... скажите, дяденька, Христа ради.

- Ну ладно, слушай. Иди все прямо. Понял? Потом налево. Понял? Потом направо. Понял? Потом опять прямо. Потом вбок. Потом набок. Не доходя, упрешься. Понял?

Не понял Петька.

- Как? - спрашивает. - Как? Направо, налево, а потом?

Взглянул Петька на детину и сразу догадался:

"Измывается, бродяга!"

Разозлился Петька. Обиделся. Как даст по руке детине - у того все семечки к черту. Побежал Петька.

Бежит и бежит. И сам не знает, куда бежит. По улицам, по переулкам. Через мост какой-то. Обратно.

И вдруг на какую-то улочку выскочил, какую-то дырку в заборе увидел вспомнил: здесь пробегал. Дырку вспомнил.

Идет Петька, под ноги глядит. Часы ищет. Упорно ищет. Во все колеи заглядывает, в рытвины заглядывает, в канавы... Нет часов! Ни в какую. Подобрал кто-нибудь Петькины часики.

Закачался Петя. Очумел. До "Милана" кое-как доплелся и сел на крыльцо. Сел на крыльцо, голову свесил. Жить не хочет.

Сидит Петька, словно пень неподвижный. Злой сидит. Хмурый. Хмуро в землю глядит.

И вдруг - что такое?

Нагнулся Петька, глазам не верит.

Что такое?

Ведь это же узелок с часиками лежит у ступеньки. Ей-богу, лежит. Как миленький лежит узелок.

Задрожал Петька и схватил узелок. И только схватил, выбегает из чайной кучерявый.

- Сидишь? - говорит.

Испугался Петька.

- Сижу, - говорит. И часики прячет. В дырку прячет, в бывший карман.