* * *

IВозле своего парадного Милена сказала явно огорченно: ;

— Вы к тете Ире идете? —Да.

— Только, пожалуйста, вы сразу идите, ну, не стойте здесь...

— Не понял.

— Ну, не надо слушать, что там у нас сейчас будет. Пожалуйста!.. Я, конечно, остался послушать.

— А-а, явилась! — за окном первого этажа раздался женский крик. — Ты где шлялась, скотина? Что это такое?! Ты должна была свитер после стирки вот так вот аккуратно вчетверо сложить и вот так вот положить в шкаф! Ты почему, гадюка, его швырнула в шкаф комком?! Я открываю шкаф — ужас! Доведешь меня, честное слово, возьму топор и вот так вот тебе между глаз!.. Ой, вот только не надо мне эти свои фальшивые слезы демонстрировать! Притворщица! На меня это не действует, дрянь двуличная!..

* * *

В коридоре киностудии меня поймал известный не одному поколению кинематографистов граф Оман — такое прозвище ему дали, а настоящего его имени никто не помнил. Я попытался было улизнуть, но небольшой востроносый человечек лет шестидесяти меня заметил. Далее, хотя я периодически резко менял направление движения, он, будто приклеенный, мелко перебирал ножками рядом, тряся на ходу щеками:

— Я написал гениальный сценарий! Ге-ениальный! — он попытался всучить мне пухлую папку с тесемочками-завязками.

Похоже, папочку эту не одно десятилетие использовали в качестве шайбы на хоккейном поле, а также как хлопушку для битья мух.

— Как вам на этот раз удалось проникнуть на киностудию? — вяло поинтересовался я.

— Через забор! — радостно осклабился он.

Особенностью графа были неистребимый оптимизм и крайняя доброжелательность: без улыбки он в природе не встречался. Сколько раз его выгоняли, вышвыривали, посылали, велели вахтерам не пускать — он никогда не обижался, для него это было, что зубцам кремлевской стены кариес.

В процессе моих попыток — порой вежливо, а иногда и по-матушке отказаться-отвязаться — мы очутились в съемочном павильоне, где рабочие заканчивали сооружать гигантскую декорацию летающей тарелки.