— Доброе утро, тетушка Суиллер, доброе утро, тетушка Гобблспад, — сказал он вежливо и сразу добавил: — А нельзя мне молочка, мама, — быстренько, пока остальные не подошли?

Прерванная таким образом беседа подруг оборвалась, соседки опустились вниз, а миссис Барлилав торопливо улеглась, желая угодить своему баловню.

Поглощая молоко, Шпунтик в то же время напряженно думал. «Свиньи могут летать, — думал он. — Они ведь определенно говорили обо мне, значит, я могу летать». Тут наконец примчались и остальные поросята; его толкали, царапали копытцами и топтали, но он крепко держался, пока не наелся, после чего выбрался из толпы и устроился на громадном упругом, как резиновая подушка, материнском боку.

Он поглядел на свои чудные ноги, из-за которых окружающие дразнили его. Он, правда, не обращал на это внимания, поскольку радовался, что остался жив. Он поглядел вверх на голубое небо. Над хлевом как раз с шумом вспорхнул воробей, выше, над двором, пронеслась стая скворцов. Еще выше делали ровные круги ласточки, гоняясь за роями мошек, а выше всех, так высоко, что его детские глазки едва могли разглядеть их, носились, как черные полумесяцы, стрижи и пронзительно кричали, наслаждаясь полетом.

«И я могу летать, — думал Шпунтик Собачья Лапа. Не слезая с матери, он сел и попробовал махать передними лапами, но из этого ничего не вышло. — Может, самое трудное — взлететь? — подумал он. — Может, когда оторвешься от земли, дело пойдет на лад?» Он опять посмотрел в небо и попытался представить себя там, наверху: вот он колотит ногами во все стороны, уши у него хлопают, закрученный хвостик распрямился на ветру, а сам он взмывает ввысь, парит и потом камнем падает вниз.

«А что, если забраться куда-то совсем высоко, — думал он, — там подпрыгнуть и уже тогда полететь. Уверен, что они говорили обо мне. И я уверен, что мне это удастся. Я полечу, вот увидите. Только дайте мне хоть малюсенький шанс».