Она пробормотала то ли "подумаешь", то ли "больно надо" и отвернулась к духовке.

...И вот еще один вечер, пора ужинать. Загремели посудой дежурные. Уже стояли на столах плетенки с хлебом, уже нес целую башню из тарелок Крикун. Придерживая подбородком край верхней тарелки, он водрузил башню на стол и снова отправился на кухню. Через минуту заглянул туда и я.

Когда я переступил порог, Марья Федоровна стояла ко мне спиной, приподняв крышку одного из трех наших огромных чайников - должно быть, проверяла, скоро ли закипит.

- Марья Федоровна, - сказал Катаев, который тоже дежурил, - а что это каша какая пересоленная, прямо горькая!

- И так слопаете, - ответила она, не оборачиваясь.

Катаев посмотрел на меня с любопытством. Крикун - с испугом.

Эх, если бы не сорвался тогда у меня с языка "дурак"! Ну, да ладно!

- Марья Федоровна, с завтрашнего дня вы здесь больше не работаете, сказал я сухо.

Она обернулась на мой голос. В лице этой женщины было все, что считают признаками добродушия: оно и круглое, и румяное, и нос вздернутый, и даже ямочки на щеках... но - вот поди ты! - от этого оно казалось только еще злее и неприветливее.

Она не ответила мне и молча стала швыряться всем, что попадало под руку: отлетели тряпка, веник, загремела алюминиевая ложка. Раскидывая все на своем пути - табуретка, щетка, ведро словно шарахались от нее, - она пошла из кухни. На пороге обернулась, крикнула злобно:

- Выдумают тоже - за кашу увольнять!

- Не за кашу. И в семье случается недосол, пересол - это дело поправимое. Увольняю не за кашу - за грубость. У нас в доме - люди, не свиньи. Они едят, а не лопают. Понятно? Я вас предупреждал. Крикун, поди скажи ребятам, что ужин запаздывает.

Не обращая больше внимания на злую бабу, я снова поставил на огонь котел с кашей, подлил молока, потом наклонился и подбросил дров. За моей спиной яростно хлопнула дверь.